вот в шестьдесят втором году... Сперва от отца пришло письмо, потом тяжелая посылка. Первым стал читать письмо дед Ширак, и на лице его мало-помалу угасал свет. Так свечка погорит-погорит и погаснет. Мать выхватила у него из рук письмо и не просто прочитала его, а как бы проглотила глазами. Отец писал, что живет в Америке, давно женат, двое детей. «Прости меня, Ашхен, прости. Моя жизнь так сложилась...»
Самые красивые подарки предназначались матери. В этой комнате, перед этим камином, мать с сыном просидели всю ночь, и тикин Ашхен один за другим побросала в огонь подарки — даже золотой браслет, не только пестрые коробочки с пудрой и помадой. Страшный это был костер. Комната наполнилась удушливой гарью от паленой материи и каким-то химическим, ядовитым дымом, но мать ничего не чувствовала. Варужан тоже бросил свои подарки в огонь. А в соседней комнате беззвучно плакала Мари. Они с Варужаном тогда только поженились, мать его спешила с этим браком, внука хотела, чтоб назвать его Арменаком.
Мать произнесла только несколько слов. Кому они были адресованы: сыну, снохе, белому свету? «Он не имел права обманывать мое терпение. Или умереть должен был, или двадцать лет назад сообщить, что жив. Я верна была его памяти, а он обманул мою живую жизнь...» Утром Варужан увидел мать постаревшей на двадцать лет: в кресле сидела разбитая больная женщина.
(Годы спустя Варужан Ширакян признавался себе, что именно та ночь сделала его писателем. Если, конечно, сделала. Он увидел страдания своего самого близкого человека, увидел открытую рану и ужаснулся. И попытался проникнуть в чужую боль, чужую судьбу. С этого, наверно, и начинается писатель.)
Вон то кресло сделалось для матери кроватью, потому что началась ее жестокая бессонница. Когда бы ни проснулся, он заставал мать в этом кресле со взглядом, устремленным в одну точку. ...А ребенок все не рождался.
«Послушай, Варужан,— сказала как-то Мари,— разведись со мной. Матери внук нужен,— может, хоть это ее вернет к жизни».
Огонь в камине давно догорел, и в комнате стало совсем темно. Варужан глубоко втянул в себя дым, огонек сигареты