— не надо.
— И потому ты такая грустная?
— Из-за села? Да что вы! Я уже три года в селе, а три года беспрестанно грустить невозможно.
— Ты, видимо, в городе родилась, выросла. Тебе, конечно, трудновато, это естественно.
— Другие одолевают и большие трудности. Что — и перед Сюзи микрофон?
— Ведь должен же кто-то и в село ехать...
Показалось, девушка с яростью рванула тормоз, и машина беседы замерла на месте. И опять Сюзи взяла в руки зеркальце, оно сделалось бессловесной преградой, стенкой, отделявшей ее от муж-
чины, находившегося рядом. Потом она йатянула на себя простыню, укуталась в нее и замерла. В купе было душно, девушка лежала под одной простыней — мужчина только сейчас заметил это. Простыня не только не скрывала, а, наоборот, подчёркивала ее нежные формы. Она показалась Варужаиу мраморным изваянием — скульптор только что прошелся в последний раз резцом по своему детищу и прикрыл скульптуру простыней, чтобы на миг отвлечься, забыть созданное, а немного погодя приподнять простыню и восхититься. Варужан и поверил бы видению, нарисованному собственным воображением, если бы не мягкие перепады девичьей груди при вдохах-выдохах и не стопа, высунувшаяся из-под простыни и нервно подрагивавшая. И если бы также не подсвеченный внутренним огнем взгляд карих глаз, устремленный к потолку.
Когда это было?.. Долго, требовательно надрывался телефон. Обычно трубку брала Мари, а на сей раз не взяла — может, в ванне мылась, а может, сидя перед зеркалом, красила волосы в какой-нибудь очередной цвет. У него не было ни настроения, ни сил с кем-либо вести беседу, в голове и душе его царил хаос, но телефон все не успокаивался. Он вынужден был взять трубку. Оказалось, девушка, ошиблась номером. И вдруг: «Прошу вас, поговорите со мной, не вешайте трубку, прошу вас...» И голос был на удивление мягкий, а речь обрывочная, бессвязная. Сказала, что она подошвы стерла в поисках работы. А потом: «Прочесть вам мое стихотворение?» И не стала ждать ответа, прочла. Одна строчка ему помнится по сей день: «Долго ли — не знаю я — мне будет