двадцать три...» Он из перестра: ховки не похвалил ее за эту строчку — еще окрылишь! А девушка тут же принялась читать следующее стихотворение и вдруг упавшим голосом произнесла: «Я знаю, что вы торопитесь повесить трубку, но прошу вас, не делайте это грубо, вы ведь добрый человек...» Потом она назвала свое имя. Потом сказала: «Я бы и адрес дала, да мой единственный дом — книги, а те же самые книги, наверно, и у вас есть».— «Есть»,— отозвался он, а потом почему-то спросил, кого из писателей она любит. Она назвала имен пять, среди них было и его имя. У него дрогнуло сердце, горячая волна подступила к горлу. Раньше бы, еще месяца три назад, он позвал бы ее в редакцию, прочел бы ее стихи, дал советы... А теперь почувствовал, как Мари в соседней комнате сняла трубку параллельного телефона, и потому буднично-спокойным тоном сказал, что стихи нужно отнести в редакцию какого-нибудь журнала или газеты — пусть прочтут, возможно, и напечатают. «Сейчас я повешу трубку,— сказала девушка,— но, может быть, вы мне скажете, с кем я говорила?» — «Это неважно»,— почувствовал, что Мари опустила трубку на рычаг и тут же появилась в дверях. Он произнес еще пару вежливых слов и дал отбой.
Отчего ему вдруг припомнился тот случайный звонок?.. Сюзи лежала в той же позе, только ногу спрятала под простыню, жаль... «Долго ли — не знаю — мне будет двадцать три...» Сюзи, казалось, спала с открытыми глазами, но были они теперь не карими, а переливчатыми, с поволокой. В глубине мужской сущности дрогнул потайной чувственный нерв, в нем пробудились и потребовали выхода
наружу нежные и горячие слова, которые так хорошо прозвучали бы в ночи, в этом домике на колесах. Но он прихлопнул в себе это трепыхание и погасил горячие слова, как гасят в пепельнице сигарету.
— Наверно, спать пора, Шушан?
— Конечно, пора... бабушка.
Они одновременно выключили свет и засмеялись в темноте.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
...Гораздо позднее, спустя годы, поймет Арам Ваганян, отчего в тот весенний вечер, спокойный, с мирными облаками на небе, вдруг