— ее разбитая юность.
— Чего только не перевидал этот платок, Энис-бей.
— А как же иначе — он старше нас минимум на пятьдесят лет.
— Дед твой, Арам-джан, рад бы был этому парню. - Конечно, бабуль.
— Он бледный что-то. С собой теплого не взял ничего? Ты б дал ему что-нибудь свое шерстяное.
— Да он, бабуль, просто лег поздно, не выспался.
— Хочешь, я ему чаю принесу с кизиловым вареньем, от простуды хорошо.
Арам перевел Энис-бею слова бабушки. Тот улыбнулся, легонько обнял за плечи старую женщину.Арам ушел.Энис-бей попросил его уйти — сказал, что ему хочется побыть одному. В зале ресторана было шумно, весело. Он заказал еще водки, закусил маслинами. О, певица поет по-турецки? Энис-бей даже вздрогнул, посмотрел на людей, сидевших за столами, на танцующих. Не происходило ничего из ряда вон. Он налил себе еще рюмку водки, поднял голову, улыбнулся музыкантам. Певица вроде бы заметила его улыбку и тоже ответила легкой улыбкой. Все запутывается больше и больше, число вопросительных знаков не уменьшается — растет не по дням, а по часам. Если танцующие и все, кто есть, узнают, что он турок, как они поведут себя?..
Эх, отец, отец... Зачем ты принудил меня ехать в Армению? Жил я себе и жил спокойно. И остались бы для меня армяне всего лишь неблагодарной частью турецкой истории. Конечно, и среди них попадались приличные люди, да и сейчас они имеются — разве есть народы сплошь плохие или сплошь хорошие? — но так ли уж было необходимо тебе мое угнетенное состояние? Человек стареет от разговоров с самим собой. Зачем ты хотел, чтобы я старел, отец? Хоть бы уж подготовил меня к этому аду, объяснил, рассказал — я бы тебе поверил... Ты ничего не успел сделать, просто переложил тяжкий груз со своих плеч на мои, а сам ушел. Дед был врачом в первую мировую войну. Энис-бей вдруг отчетливо вспомнил, отец говорил, что в шестнадцатом году, еще до окончания войны, он демобилизовался, вернулся домой и запил. Дед часто сажал его, маленького, на колени и рассказывал, рассказывал ему о войне. Неужели и дед, подобно тем турецким врачам... «Когда вернусь, пороюсь в газетах»,— решил