кладбище, позовите армянского священника, сообщите всем армянам города, тут есть три дома харбердцев, не забудьте их позвать... «Что вы знаете о своем несчастном отце,— тяжко, ой как тяжко вздохнула мать после похорон, когда все ушли и они остались одни в его осиротелой комнате.— Он, как закрытый тоныр, изнутри себя сжег. Вы не задавали себе вопроса — отчего ваша и наша спальни в разных концах дома? Он каждую ночь, как в бреду, выкрикивал во сне имена погибших родных, иногда, обезумевший, вскакивал, выбегал с закрытыми глазами из комнаты, кричал: наш дом подожгли, наш дом подожгли!.. Ведь у него на глазах всех родных в хацатун2 загнали и там сожгли. Он на дерево залез, в дыму его не заметили, а ночью убежал в горы...» — «И как он все это вынес?» — «Ради вас жил, молчал. Боялся, что турки и сюда доберутся, отыщут армян. Заптие, который их караван в Тер-Зор гнал, сказал: всех до последнего истребим. Хоть в песок заройтесь, и оттуда вас раскопаем... Себя отец сжигал, а вас берег...» — «Но отчего он ни в церковь не ходил, ни в клуб?» — «В церковь ходил. Только ночью. Однажды взобрался на колокольню, потянул за веревку, но испугался звона, кинулся бежать. Ходил из угла в угол по комнате, сам с собой по-армянски разговаривал, чтоб язык свой не забыть. А с вами по-армянски никогда не разговаривал и на работу к себе армян не брал. Да, когда вы дома бывали, он не говорил по-армянски, но так боялся язык забыть. «Из всех моих родственников в живых только армянский язык остался, неужели я и его потеряю»,— говорил он... А однажды, опять-таки ночью, на кладбище отправился. Я на рассвете пошла за ним, привела... Он ведь и меня вместе с собой заживо сжигал...»
Юноши — одному едва исполнилось двадцать лет, второму восемнадцать — сразу повзрослели. Отец... Прошлое въелось в каждую его клеточку, просачивалось в его темно-красную кровь. «Наш отец был вдвойне несчастным,— сказал Джордж.— Он запретил себе иметь даже воспоминания».
Похоронив отца, вернулись в Лондон. А через год не стало матери. Похоронили ее возле отца, был опять армянский священник, но некому, кроме детей, было плакать