увидела в окне, по другую сторону стекла, Варужана и улыбнулась. Варужан помахал ей рукой — он не видел ни ее улыбки, ни тем более слезы, катившейся по руслу этой улыбки. Но в нем вдруг вскрикнула боль, потому что он неожиданно увидел, что мимо полуразрушенной стены полустанка идет совсем другая, надломленная женщина.
Поезд тронулся. Варужан Ширакян проснулся окончательно.Беги, сказал он себе, беги, ты уже запутался в этой любовной паутине, ведь ты можешь полюбить по-настоящему, но это не то, что ты ищешь.
Потом Варужан откроет окно, подставив лицо холодному утреннему ветру, и ночь покажется ему горьким медом, и он не вспомнит собственных слов и не осознает, что они-то и были самыми чистыми словами в его жизни.
Потом он зайдет в купе, по приказу давней привычки зажжет первую утреннюю сигарету и вдруг обнаружит, что Егинэ забыла на полке свою оранжевую косынку. Возьмет косынку в руки, поднесет ее к свое-мулицу, и ему покажется, что в его ладонях опять русоволосая женская головка. И тут же устрашится своих мыслей, и тут же захочет закрыть отверстие улья, в котором сплошные вопросы и сомнения, забить это отверстие, замуровать... Если человек воистину желает познать свою душу, пусть вперит взгляд в глухую стену — бетонную, каменную, и стена тут же отзовется на его собственные мысли, сомнения, ошибки. Если же человек этого не желает, ему не помогут ни четыре зеркальные стены в комнате, ни даже рентген с экраном, показывающим не только телесное нутро, но и духовное, со всеми его тайнами.
Понял ли Варужан Ширакян, что он никогда по-настоящему не пытался разобраться в себе, каждый раз стремился отвернуться, когда в нем вспыхивала искра, освещавшая на мгновение его суть? Хотя без конца говорил и писал о необходимости самопознания, самоанализа, Варужан не знал ни истинной своей силы, ни истинной своей слабости. Может быть, права Сюзи: он недостаточно честен и недостаточно подл, и даже побег из столицы — всего лишь игра, смешное старание понравиться себе самому. От кого он убежал? Ведь сам-то он остался при себе... Егинэ... С какой безысходной грустью говорила