Лос-Анджелес, юг беден, торговля коврами идет худо. Отцу не по душе, но это неважно, отец может остаться в Байресе... «Мне он и год отцом не был, зато тебе отец целых тридцать лет...» Зачем яд примешался к словам Варужана? Сэм пропустил мимо ушей эту язвительную реплику. «Хватит гулять холостяком,— сказал он.— Жениться пора... Могу я на родине взять в жены красивую девушку?» — «Тебе же все равно, что ковер купить, что жену. Ты ведь американец!..» Сэм вдруг взорвался: «Да, верно, американец. Завидуешь? В моей груди два сердца. Одно — американское от роду, второе — армянское. Понимаешь?.. И они не перечат друг другу, не бьются вразнобой, наоборот, стучат согласованно, по-братски...» Варужан с печальным недоумением взглянул Сэму в глаза: «Два сердца, говоришь?.. А если твоя Америка нам войну объявит, а ты станешь летчиком и тебе дадут приказ бомбить... Ереван, какое из двух сердец ты послушаешься?» Теперь уже печальное недоумение переплеснулось в глаза Сэма: «Ты, брат, задал бессовестный вопрос... Как у тебя только язык повернулся так сердце мне ранить? Бог не допустит, чтобы такое произошло...» — «А если... а если произойдет?..» — «Я... я гражданин Америки, а война к сердцам отношения не имеет...— и потер виски.— Ты бессовестный, бессердечный человек...» Да, и впрямь жестокий вопрос, но... пусть бы его брат, продавец ковров, поклялся, что он скорее покончит с собой, чем... А ведь не поклялся. Ну вот приедет, они и продолжат спор... ...В ущелье и в самом деле не было ни души. Варужан уселся возле скалы Ревности и с изумлением, не меньшим, чем в первый день, принялся смотреть на чудо: дерево, уцепившееся за макушку скалы.
Листва его отливала багрянцем, и само дерево походило на огромный костер, полыхавший на вершине утеса. Ветер потихоньку раскачивал дерево, но был бессилен погасить этот удивительный костер. Давным-давно, говорят, заблудилась в этом ущелье собиравшая овощи сельская молодка. И вдруг видит: прямо перед ней мохнатый медведь. Он глядит-глядит — уж больно хороша и молода новобрачная. Схватил ее и — в пещеру. Сел напротив, смотрит, и глаза его теплеют,