стороны мусульмане церковь свинцовым дождем поливали, с другой стороны керосином облили и сожгли заживо более тысячи мужчин, женщин, детей, которые надеялись в церкви спастись.
Мы отказались от мысли двигаться в Урфу и направились прямо в Пирефик.Некоторые мусульмане Пирефика с издевкой меня спрашивали: — На свете еще остались христиане? Я не мог ничего ответить этим невежественным скотам. Нервы у меня натянулись, язык отнялся».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Варужан решил ехать в Ереван на такси. Ведь бабушкин юбилей приближается, он и забыл. Дорога опускалась, поднималась, извивалась, петляла по ущелью Вайоц. Варужан любовался природой, поражаясь тому, что она ежегодно себя повторяет и ежегодно другая. Ущелье было наполнено безмолвием, красками, оно отвлекало человека от времени, забот, суеты, пустяков. Ехать в Ереван Варужану не хотелось, но, во-первых, его вызвал дядя, и, во-вторых, ведь не гость же он, чтобы появиться лишь в день торжества. «Ты мой старший сын,— часто говаривала бабушка.— Вместо отца своего, которого тут нет». А вдруг и отец приедет? Может, юбилей родной матери выведет-таки его из состояния неподвижности? Расставаясь с Варужаном в аэропорту, отец горько вздохнул: «Теперь что уж приезжать — раньше надо было, сынок. А теперь, боюсь, сердце не выдержит». Ой, как по нему бабушка истосковалась. Говорит: погляжу на свое дитя, а там хоть сразу богу душу отдам. А дитяти-то нынче шестьдесят два годочка.
Взглянул на спидометр, в котором скакали цифры, показывая оставленные позади километры.
— Сколько твоя машина прошла, варпет1?
Водитель посмотрел на спидометр, что-то мысленно прибавил-отнял и сказал:
— Пятьдесят тысяч восемьсот. Плюс восемьсот тринадцать. И это за три с половиной года.
Варужану Ширакяну вдруг почудилось, что спидометр отщелкивает километры его жизни. Господи, да неужели позади лежит уже такой путь? А сколько километров предстоит еще ему одолеть? Спидометр показывает только прошлое.
Первая встреча отца и сына была театром абсурда. Отец ушел на фронт, когда Варужану был год, то есть помнить отца он не мог. Потом долгие годы отца считали