безумен, что не хотел с ней встретиться? Гай тщетно обшарил карманы в поисках листка с номером телефона ее тетки, потом спустился вниз и осмотрел весь холл. Листка не было, словно кто-то начло ему украл этот клиник бумаги. Гай выглянул на улицу через окрашенное стекло в верхней части входной днери, Это Бруно, подумал он, Бруно украл у меня этот листок.
Фолкнеры, конечно, знают номер. Он должен провести вечер с Энн, пусть даже у тети Джулии. Телефон в доме на Лонг-Айленде звонил долго, очень долго, однако никто не отметил. Он попытался вспомнить фамилию тети Джулии, по тщетно.
Комнату, казалось. Наполняет тяжелая осязаемая тишина. Хейнс огляделся вокруг: низкие полки, которыми он обстроил стены; плющ в висящих ящиках — подарок миссис Маккосленд; пустое кресло, обтянутое красным плюшем, и лампа рядом с ним; над кроватью его, собственный черно-белый рисунок под названием «Воображаемый зоопарк»; портьера из толстого полотна, закрывающая кухонную нишу. Он почти скучным жестом отодвинул портьеру. он был уверен, что там кто-то есть,
кто-то его подстерегает, но не чувствовал никакого страха. Взял газету и принялся читать.Спустя несколько минут он сидел в баре над вторым бокалом мартини. Хейнс всегда презирал людей, которые пьют в одиночку, но объяснил себе, что после алкоголя сможет наконец уснуть. Пошел на Таймс-сквер в парикмахерскую и постригся, а на обратном пути домой купил четверть литра молока и две газеты. Он собирался написать письмо матери, выпить молоко, просмотреть газеты и лечь спать. А может, он найдет на полу листок с номером телефона Энн? Однако листка не было.
Около двух часов ночи Гай встал с кровати и принялся бесцельно бродить по комнате. Он был голоден и одновременно испытывал отвращение к еде. Вспомнил, как однажды ночью на прошлой неделе открыл коробку сардин и съел все, пользуясь только ножом. Ночью человек становится похожим на хищного зверя, ближе к своей звериной натуре. Гай взял между книг старый альбом для эскизов и начал его просматривать. Его первый нью-йоркский альбом для эскизов — ему тогда было двадцать два года. Он рисовал без разбора