Гай снова вспомнил тот день в Чикаго. Образ в открытой двери, похожий на черно-белую фотографию. Тот день, когда он застал их в квартире, непохожий на другие дни, со своим собственным цветом, вкусом, звуком, своим собственным миром — словно какое-то ужасное произведение искусства. Как историческая дата, тот день неизменно торчал в потоке времени. А может, наоборот, двигался вместе с потоком, так, чтобы Гай никогда не мог от него освободиться? Ведь сейчас тот день стоит у него перед глазами не менее отчетливо, чем окружающая его действительность. Хуже того, его подмывает рассказать все Бруно, незнакомцу в поезде, человеку, который готов сочувственно выслушать эту историю и завтра о ней забыть. Однако это не обычный незнакомец в поезде. Бруно достаточно жестокий и испорченный молодой человек, чтобы понять историю его первой любви. Стив был лишь случайно обнаруженным объяснением многих ранних подозрительных событий, вовсе не первым партнером, с которым Мириам ему изменила. Однако впервые в тот день гордость двадцатилетнего мужа была так явно уязвлена. Тысячи раз он наедине переживал в памяти ту типичную историю коварства, такую глупую и вместе с тем драматичную, даже немножко смешную из-за того, что она была такой глупой.
— Я от нее слишком много ожидал, впрочем, без всяких оснований,— сказал он, стараясь говорить легким тоном.— Она любила, чтобы ее обожали. Думаю, до конца своей жизни она будет флиртовать, независимо от того, кто будет ее партнером.
— Я знаю этот тип вечной гимназистки! — Бруно махнул рукой.— Она даже не умеет прикидываться, что принадлежит другому мужчине.
Гай посмотрел на него. На этот раз Бруно ошибался. Мириам определенное время принадлежала ему. В эту минуту он решил не вверять Бруно всю свою историю, пристыженный, что уже и так много рассказал. Впрочем, Бруно не настаивал, он словно перестал интересоваться этим делом. Сгорбившись над тарелкой, он спичкой рисовал в густом соусе какие-то каракули. В профиль его рот с опущенными уголками губ, запавший между носом и подбородком, выглядел, как рот старика. Казалось, он выражает презрение ко всем