бурьяна, кололи их копьями. Но вот по команде Аташира-эфе они разделились на две равные группы, разъехались шагов на пятьсот, а затем помчались друг на друга, скрестились сабли джигитов, началась рубка, но никто с коня не падал. Раздался гортанный крик Аташира-эфе, и группы вновь разделились, вновь устремились одна на другую. В степи поднималась пыль, раздавался топот копыт, бряцание оружия...
— Знаешь, чем они заняты? —спросил Сапарак.
— Нет...
— К войне готовятся.
— Неужели и эти уйдут в Иран?
— Куда поведет их твой дед, туда и уйдут,— загадочно усмехнулся Сапарак...
Вечером Сапарак легко отделил овец одной отары от другой, и мальчики погнали их в селение каждый своей дорогой.
Когда Довлет прогонял овец около юрт своего ряда, выходили родственники и отделяли от отары каждый своих животных. Наконец у Довлета остались только овцы их семьи, и мальчик погнал их в свой двор.
У раскрытых дверей конюшни старший брат чистил вороного жеребца и каурую кобылу
— Досталось им нынче,— небрежно сказал Довлет, проходя мимо старшего брата.
— Ты откуда знаешь? Видел, что ли?
— Видел.
— Значит, подглядывал,— решил Гочмурат.— Только деду не признавайся, а то попадет.
— Чем это вы там занимались?
— Об этом тебе знать нельзя.
— Почему?
— Ты не обижайся,— смягчил голос старший брат.— Про такие дела даже взрослым не говорят...
Через два дня после этого разговора, оставив в глубокой озабоченности домашних, Аташир-эфе и Гочмурат с наступлением темноты оседлали коней, вооружились и тихо, словно крадучись, отправились неизвестно куда...
Глава девятая
АЛАМАНЩИКИ ДЕЛЯТ ДОБЫЧУ...
Неделя прошла тягостно. Тоска снедала Аннабахт. Дов-лет догадывался, что мать знала куда уехали ее свекор и старший сын. Но почему-то она ни разу не обмолвилась об этом, только часто просыпалась по ночам, тревожно вслушивалась в звуки за стенами юрты, а днем была хмурой и не так ласкова со своими младшими детьми. Довлет не раз ловил на себе вопросительные взгляды матери, но как он ни хотел, не мог ответить на молчаливые вопросы матери, потому что не догадывался,