он им.— Скачите во все селения Серахса. Скажите людям, что под знаменами принца Салара весь Хорасан поднимается против развратного шаха Мухаммеда. Пускай садятся на коней те, кто пожелает выступить за это правое дело вместе с нами...
С гиканьем и лихими посвистами посланцы Ораз-хана умчались во все стороны...
В последующие дни Довлет с мальчишками селения каждое утро выбегал за околицу встречать прибывавшие отряды джигитов. Стольное селение Ораз-хана заполнялось войсками. Не было конца встречам родственников, друзей, радостным застольям и почестям, оказываемым гостям. Не одна тысяча баранов рассталась с жизнью в эти дни, была выпита не одна тысяча ведер чая, а воины все прибывали и прибывали в селение...
Последним из гонцов Ораз-хана возвратился Тёч-Гёк. Он был не очень весел, даже хмур, так как привел за собой самый малочисленный отряд всадников. Да и то это были джигиты, к которым Тёч-Гёк не испытывал уважения...
— Вижу по твоему лицу, бесстрашный Тёч-Гёк, что марый-ские сарыки встретили тебя не очень-то приветливо,— сказал молодому сердару Ораз-хан, когда тот уныло вошел в его юрту.
— Весть о моем прибытии, почтенный Ораз-хан, распространилась быстро по Мары,— стал рассказывать Тёч-Гёк хану и бывшим в его юрте военачальникам. На другое же утро стали спешно прибывать из их селений отряды вооруженных джигитов, готовых пойти за мной... А потом был созван совет в жилище Тангрыберды-хана. Один их яшули сказал: «Когда приспичит, так текинцы вспоминают о сарыках. А когда на Мары нападают бухарцы или хивинцы, они забывают о своем родстве с нами...»
— В словах того яшули есть большая доля истины, Ораз-хан,— упрекнул правителя Серахса Сердар.
— Сам знаю,— скривился тот.— Продолжай, Тёч-Гёк.
— Другой яшули оказался благоразумнее и сказал: «Раз текинские ханы пришли к нам с просьбой, то надо обязательно им помочь. Обиды и пренебрежение друг к другу приводят к ухудшению отношений между туркменскими племенами. Силы наши разобщаются, и мы становимся легкой добычей первого встречного...» — «Именно так! — закричал тогда третий яшули.— Мы думали, что избавились